Alexander Pushkin Quotes

But sad is he who lacks illusion, Whose head is steady, never stirred, Who hates each impulse, every word, Foreseeing always their conclusion; Whose heart experience has chilled, Whose urge to reverie is stilled.

God grant you, friends, a helping hand—
In cares of state and private plights,
In rowdy feasts of friendship's band,
In passion's sweet and secret rites!
God grant you, friends, a helping hand—
In daily woes and days of strife,
On vacant sa, in distant land,
In every black abyss of life!

But, as it is, this pied collection
begs your indulgence — it's been spun
from threads both sad and humoristic,
themes popular or idealistic,
products of carefree hours, of fun,
of sleeplessness, faint inspirations,
of powers unripe, or on the wane,
of reason's icy intimations,
and records of a heart in pain.

He filled a shelf with a small army of books and read and read; but none of it made sense. .. They were all subject to various cramping limitations: those of the past were outdated, and those of the present were obsessed with the past.

He who has lived and thought can't help
despising people in his soul;
him who has felt disturbs
the ghost of irrecoverable days;
for him there are no more enchantments;
him does the snake of memories,
him does repentance bite.

Его состояние не позволяло ему (как сказывал он) жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее.

To “seek inspiration” has always seemed to me a ridiculous and absurd fancy: inspiration cannot be sought out; it must find the poet.

Предвижу все: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило...
Несчастной жертвой Ленский пал...
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной — И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.

Moral commonplaces are amazingly useful when we can find little in ourselves with which to justify our actions.

"The bread of the stranger is bitter," says Dante, "and his staircase hard to climb." But who can know what the bitterness of dependence is so well as the poor companion of an old lady of quality?

Whoever the priest is, he is called Father.

Recalling former years’ romances,
Recalling love that time enhances,
With tenderness, with not a care,
Alive, at liberty once more,
We drank, in mute intoxication,
The breath of the indulgent night!
Just as a sleepy convict might
Be carried from incarceration
Into a greenwood, so were we
Borne to our youth by reverie.

And yet from thought of death, my friends, I shrink;
I want to live - to suffer and to think,
To taste of care and grief and tribulation,
Of rapture and of sweet exhilaration;
Be drunk with harmony; touch fancy's strings
And freely weep o'er its imaginings...
And love's last flash, its smile of farewell tender
My sad decline may yet less mournful render.

In alien lands I keep the body
Of ancient native rites and things:
I gladly free a little birdie
At celebration of the spring.

I'm now free for consolation,
And thankful to almighty Lord:
At least, to one of his creations
I've given freedom in this world!

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетется рысью как-нибудь;
Бразды пушистые взрывая,
Летит кибитка удалая;
Ямщик сидит на облучке
В тулупе, в красном кушаке.
Вот бегает дворовый мальчик,
В салазки жучку посадив,
Себя в коня преобразив;
Шалун уж заморозил пальчик:
Ему и больно и смешно,
А мать грозит ему в окно…