Alexander Pushkin Quotes

To love all ages yield surrender;
But to the young it's raptures bring
A blessing bountiful and tender-
As storms refresh the fields of spring.

He knew this place, where once in sport/The flood had played and waves had bubbled,/Defiant in their fierce despair;/He knew these lions, and this square,/And him whose bronze head dominated/The darkness from its lofty height –/Whose fateful head will had on this site/Decreed a city be created.

В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе

For whom are you preserving your secret? For your grandsons? They are rich enough without it; they do not know the worth of money. Your cards would be of no use to a spendthrift. He who cannot preserve his paternal inheritance, will die in want, even though he had a demon at his service. I am not a man of that sort; I know the value of money. Your three cards will not be thrown away upon me. Come!” ... He paused and tremblingly awaited her reply. The Countess remained silent; Hermann fell upon his knees. “If your heart has ever known the feeling of love,” said he, “if you remember its rapture, if you have ever smiled at the cry of your newborn child, if any human feeling has ever entered into your breast, I entreat you by the feelings of a wife, a lover, a mother, by all that is most sacred in life, not to reject my prayer. Reveal to me your secret. Of what use is it to you? . . . May be it is connected with some terrible sin, with the loss of eternal salvation, with some bargain with the devil.... Reflect, — you are old; you have not long to live — I am ready to take your sins upon my soul. Only reveal to me your secret. Remember that the happiness of a man is in your hands, that not only I, but my children, and grandchildren will bless your memory and reverence you as a saint. . . .” The old Countess answered not a word. Hermann rose to his feet. “You old hag!” he exclaimed, grinding his teeth, “then I will make you answer!” With these words he drew a pistol from his pocket.

But really, this is no great sorrow, particularly, you’ll agree, when wine’s imported duty-free.

I gaze forward without fear.

Предвижу все: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило...
Несчастной жертвой Ленский пал...
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной — И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.

The less we show our love to a woman,
Or please her less, and neglect our duty,
The more we trap and ruin her surely
In the flattering toils of philandery.

"I am not in the position to sacrifice the essentials of life in the hope of acquiring the luxuries." -Pushkin

People are so like their first mother Eve: what they are given doesn't take their fancy. The serpent is forever enticing them to come to him, to the tree of mystery. They must have the forbidden fruit, or paradise will not be paradise for them.

And thus they aged, as do all mortals.
Until at last the husband found
That death had opened wide its portals,
Through which he entered, newly crowned.

My goddesses! Where now? Forsaken?
Oh hearken to my call, I rue:
Are you the same? Have others taken
Your place without replacing you?

Like some magistrate grown gray in office,
Calmly he contemplates alike the just
And unjust, with indifference he notes
Evil and good, and knows not wrath nor pity.

X

Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.

XI

Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь, как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.

There yet remains but one concluding tale,
And then this chronicle of mine is ended—
Fulfilled, the duty God ordained to me,
A sinner. Not without purpose did the Lord
Put me to witness much for many years
And educate me in the love of books.
One day some indefatigable monk
Will find my conscientious, unsigned work;
Like me, he will light up his ikon-lamp
And, shaking from the scroll the age-old dust,
He will transcribe these tales in all their truth.