Romain Gary Quotes

"J'ignore ce que c'est une dépression nerveuse, parce que pour moi c'est l'état normal de l'humanité."
- Vingt questions à Romain Gary - L'affaire homme

زندگی تنها چیزی ست که برایش باقی مانده.

Ты прошла такую школу невзгод, что в итоге прониклась ненавистью не только к несчастью, но также и к несчастным. Это хорошо известная защитная реакция, впрочем, именно так буржуазия, вышедшая, кстати, из народа, ожесточилась и окопалась в своей ожесточенности... Но есть одно, чего я не понимаю. Ты говоришь, что любишь меня. Как можешь ты кого-то любить, не любя его таким, каков он есть на самом деле? Как можешь ты любить меня и в то же время просить меня полностью измениться, стать кем-то другим? Если бы я отказался от своего революционного призвания, от меня ничего бы не осталось: ты не можешь одновременно требовать, чтобы я отказался от того, каков я есть, и оставался тем, кого ты любишь.

При мен друго освен всекидневие няма, но от време на време ми става още по-тъпо. Никога не ме болеше, значи нямаше причини, но все едно че бях без ръце и крака, а всичко си ми беше на място. И господин Хамил не може да го обясни.

Biz insanlar, hem de nice bir zamandan beri mutsuz bir çocukluk içindeyiz.

O aš, degdamas nekantrumu, nubėgau atnaujinti savo draugystės su jūra. Ji atpažino mane iškart ir atbėgo lyžtelti kojų pirštų.

همیشه موج نهم تنهایی، قوی‌ترین موج، همان که از دورترین نقطه می‌آید، از دورترین جای دریا، همان است که تو را سرنگون می‌کند و از سرت می‌گذرد و تو را به اعماق می ‌کشاند، و سپس ناگهان رهایت می‌کند، همان‌قدر که فرصت کنی تا به سطح آب بیایی، دستهایت را بالا ببری، بازوهایت را بگشایی و بکوشی تا به نخستین پر کاه بچسبی. تنها وسوسه‌ای که کس هرگز نتوانسته است بر آن غالب شود: وسوسهٔ امید.

... погледът последен сваля гарда и това е нормално: очите са били измислени от любовта.

The whole of his life was only one long protest against his lack of importance: that, I’m sure, was what drove him to kill so many magnificent animals — some of the finest and most powerful in creation. One day, I won the confidence of a writer who comes regularly to Africa to kill his ration of elephants, lions and rhino. I had asked him where he got this need and he had had enough to drink to make him sincere: ‘All my life I’ve been half-dead with fear. Fear of living, fear of dying, fear of illness, fear of becoming impotent, fear of the inevitable physical decline. When it becomes intolerable, I come to Africa, and all my dread, all my fear, is concentrated on the charging rhino, on the lion rising slowly in front of me out of the grass, on the elephant that swerves in my direction. Then at last my dread becomes something tangible, something I can kill. I shoot, and for a while I’m delivered, I have complete peace, the animal has taken away with him in his sudden death all my accumulated terrors — for a few hours I’m rid of them. At the end of six weeks it amounts to a real cure.’ I’m sure there was something of that in Orsini — but above all, there was a violent protest against the smallness and impotence of being a man, the smallness and impotence of being Orsini. He had to kill a lot of elephants and lions to compensate for that.

Когато се прибра, вече не я беше страх, а и мен, защото е заразително. Заспахме един до друг като праведници.

Starzy mają taką samą wartość jak wszyscy, nawet jak się zmniejszają. Czują tak samo jak wy i ja i czasami nawet jeszcze bardziej przez to cierpią, bo już nie mogą sobie dać rady. Atakuje ich natura, która potrafi być wstrętna małpa i wykańcza ich na wolnym ogniu.

Printing mistakes adds value because of the probability calculus, which makes their intrusion into something problematic and almost impossible, even when everything's conceived, precisely, to avoid the intrusion of human error.

Je n’avais encore jamais vu un sourire aussi immuable et je me demandais si elle l’enlevait pour dormir.

اگر قرار بود آدم از شرمساری بمیرد سال‌ها پیش نسل بشر از روی زمین محو می‌شد.

...the most sacred right of a person is to refuse o be manipulated, handled, cheated, and then kicked in the ass — -.